Антон Егорыч

Наливая себе настойку, Антон Егорыч Караваев задумался о вечном. Его распирала любовь ко всем малым, сирым и убогим. То есть, ко всему человечеству. Выпив горькую, он занюхал рукавом и счастливо улыбнулся. Тут же, наливая себе следующую, он осознал, что мир без него просто не выжил бы. Ни одного денька и ни одной минуты! Вот ежели бы он вдруг помер? От лихой мысли Антон Егорыч крякнул и погрозил пальцем отражению в стакане. Подперев рукой голову, он прищурился и воспарил… Просидев за столом до самой ночи, он все думал, думал… О весенних просторах и кудрявых облаках над полем, о веселом ласковом солнышке и зябком колючем ветре, о птицах, что свили гнездо на старой яблоне, и о красивой кобыле, которую купил у соседа. И не было конца этому дивному вечеру..

Антон Егорыч и колесо сансары

Как-то вечером Антон Егорыч Караваев узрел колесо сансары. И замелькали перед ним миры: одни – наполненные красками, чарующие и пленительные, другие – зажатые в тиски чужих воль, несущие лишь страдание. И стало Антону Егорычу грустно. Выпил он горькой и закурил.
Выйдя на мороз, он постоял на крыльце, глядя в ледяную пустоту. Мело сильно и тоскливо. Но вот глубоко под покрывалом метели, он заметил легкое движение. Затем пелена раздвинулась, и впереди показалась Ишвари.
   - Ты ли, Дэви? – выдохнул Антон Егорыч, выронив папиросу. Но Ишвари лишь строго посмотрела на него глубокими голубыми глазами. Целую вечность смотрели они друг на друга. Шумел ветер, летела снежная пыль и как будто где-то играла музыка.
   - Дай мне силы, - наконец вымолвил Антон Егорыч, - мне бы только избу достроить, а там…
Вернувшись к столу, он налил еще одну, машинально проглотил ее и долго смотрел на танец языков пламени в печи.

Утро в степи

В степи светало, и звезды гасли одна за другой. Ветер пригибал травы, волнуя их словно море, во впадинах которого темными призраками шевелились тени. Ночь постепенно таяла. Звуки нарастали, становясь смелее и громче. Вместе с голосами проснувшихся птиц слышался неясный гул.
Антон Егорыч Караваев медленно брел, опустив голову, вдыхая слабые ночные запахи. Он шел к горизонту. Ветер обхватывал его сзади и, раздувая одежды, деликатно подгонял, забегая вперед от нетерпения. Пение птиц становилось все громче, и Антон Егорыч, наконец, поднял голову. Шаг его непроизвольно стал тверже, он пошел быстрее, а когда над горизонтом показался краешек солнечного диска, Антон Егорыч побежал. Ветер радостно гудел, поспевая за ним, подбадривал его и трепал за воротник. Степь волновалась, травы гнулись, а солнце неуклонно поднималось из-за горизонта. Вдруг, ноги сами оттолкнулись от земли, и Антон Егорыч полетел. Теперь вся степь ликовала! И в унисон ей пела его душа.
Антон Егорыч с сожалением закрыл музыкальную шкатулку и поставил ее на стол. Глаза постепенно стали различать предметы в комнате. Утро в степи растворилось вместе с последними звуками из шкатулки. За окном по-прежнему молчала ночь.

Незваный гость

Антон Егорыч Караваев любил сказки и не любил гостей. Бывало даже, станет сосед стучать в ворота, а он будто и не слышит. Сидит себе за столом, читает "Царевну-лягушку", поглядывает в окошко, курит. Посмотрит сосед на окно, стукнет еще разок-другой, махнет рукой, да и отправится восвояси. Так-то, бывало, неделю и сиживал Антон Егорыч с утра до ночи, вставая только чтобы подбросить в печку дровишек.
Но как-то вечером почувствовал он, что появился в доме чужой. Послышался за спиной странный звук: словно мялся кто-то с ноги на ногу перед печкой. Обернувшись, Антон Егорыч на секунду замер, затем медленно закрыл книгу.
- Ну, - сказал он, кашлянув, - милости прошу. Только ты ноги-то вытри: смотри, грязи сколько мне натащил!
Иван-царевич обтер ноги о солому и снял шапку. Затем он поставил на пол мешок, в котором при этом что-то вяло трепыхнулось, и сел напротив Антона Егорыча.
- Рассказывай, - тяжело вздохнул Антон Егорыч, ставя перед ним тарелку с квашеной капустой и стопку. Ты, поди, долго по свету-то бродишь!
Иван-царевич не ответил. Опрокинув стопку, он закусил и долго жевал, глядя в окно. Молчал и Антон Егорыч. Он думал о том, что капуста в этом году удалась на славу и что надо бы сходить в погреб за огурчиками.
Наконец, вытер Иван-царевич рот рукавом и заговорил.
- Жар-птицу я изловил, в мешке сидит, - кивнул он в сторону печки. - Да вот, что делать-то с ней теперь не знаю. Жалко бедняжку. Может, ты ее у себя оставишь?
Подойдя к мешку, он неловко развязал веревку. По комнате разлился мягкий желтоватый свет, который не слепил глаз и совсем не походил на пламя.
- Вот тебе и жар-птица, – удивился Антон Егорыч, - свету-то от нее как от лампочки!
- Умаялась она у меня, истощала в пути, - ответил Иван-царевич и погладил золотые переливающиеся перья.
Накрошив в ладонь хлеба, Антон Егорыч поманил к себе птицу.Трещала печка, тикали старые часы, смеркалось. А в избе, между тем, становилось все светлее и светлее.

Антон Егорыч и обитель Стикс

Антон Егорыч Караваев хранил в погребе не только огурчики.
Как-то глухой ночью спустился он в подпол и зажег в нем керосиновую лампу. В жирной прохладной тишине таилась неясная жуть. Постояв в нерешительности, Антон Егорыч взял ведро и двинулся вдоль замшелых бочек, коробов и почерневших от времени мешков и вязанок. В самом конце он остановился. Здесь в стене едва виднелась низкая деревянная дверь, из-под которой заметно дуло. Антон Егорыч плотнее запахнул ватник, перекрестился и взялся за ледяную ручку.
За порогом завывал ветер. Дрожала земля, далеко впереди слышался гул и скрежет. Спрятав лицо в воротник, Антон Егорыч пошел прямо на шум. В темноте что-то мерцало, хороводы огоньков кружились и плясали,рассыпаясь под ноги мельчайшими искрами. Вдалеке слышались глухие ритмичные удары. Ступив на твердую гладкую поверхность, Антон Егорыч огляделся. Справа и слева, словно ряды серебристых колонн, бесшумно спадали потоки воды. Выливаясь из-под невидимого, бесконечно далекого свода, они пропадали глубоко в пропасти. Он осторожно заглянул вниз: где-то там, в серебряном тумане спала дочь Эреба и Ночи. Следовало поспешить…
Только закрыв за собой дверь, Антон Егорыч смог облегченно вздохнуть. Он поставил ведро на пол и с интересом посмотрел на дрожащую водяную поверхность. В свете керосиновой лампы живая вода выглядела совершенно обычной. Постояв с минуту, он взял ведро и, не спеша, вышел на поверхность.
Яркое солнышко ослепило его. Антон Егорыч счастливо улыбнулся и втянул носом душистый теплый воздух. Уже выливая воду на грядку, он подумал о том, что капустка в этом году уродится на славу. Впрочем, как и всегда.

Печаль человека

Однажды, собравшись вместе, к Антону Егорычу Караваеву пришли звери. Они сказали ему:
- Мы видим тебя очень грустным и печальным. Нам не нравится, что ты такой грустный. Попроси у нас все, о чём желаешь и мечтаешь, и у тебя это будет!

И тогда Антон Егорыч сказал:
- Я хочу быть счастливым.

А сова ответила:
- Кто знает, что такое счастье? Проси у нас что-нибудь более конкретное.
- Тогда, - продолжил Антон Егорыч, - Я хочу иметь хорошее зрение.

Сокол воскликнул:
- У тебя будет моё зрение.
- Я хочу быть сильным.

Медведь сказал:
- Ты будешь сильным как я.
- Я хотел бы иметь возможность ходить не уставая.

Олень сказал:
- Я дам тебе силу моих ног.
- Я хотел бы предчувствовать появление дождей.

Соловей сказал:
- Ты узнаешь об этом по моей песне.
- Я хотел бы стать проницательным и хитрым.

И тогда лиса сказала:
- Я научу тебя этому.
- Я хочу видеть в темноте.

И кошка сказала:
- Я одолжу тебе мои глаза.
- Я хочу уметь распознавать лекарственные растения.

И тогда змея сказала:
- О, это моя область, потому что я знаю все растения. Я помечу их для тебя в полях и лесах.

Услышав слова змеи, Антон Егорыч ушёл. Тогда сова сказала всем зверям:
- Сейчас он знает гораздо больше и способен сделать многое, но он всегда будет грустить.
- Бедные звери! Бедные звери!

Золотые берега

Пламя свечи покачивалось, отражаясь в воде. На стенах тревожно дрожали тени, в углах лежала черная угольная пыль. Жидкий свет, едва размазанный по потолку и стенам, разлитый кое-как по скудной мебели, легко рождал галлюцинации. Здесь чудились сгорбившиеся карлики, а там виднелись страшные зубастые птицы. Вокруг золотой чаши, выставленной в центре стола, свернулась толстая ленивая змея.
Антон Егорыч Караваев тихо подошел к столу и присел у него на край табуретки. Он долго не решался заглянуть в чашу. Старые часы тикали, отмеряя время: минуту, две, больше. Наконец, Антон Егорыч осторожно заглянул в воду. Из воды, ставшей вдруг искрящимся озером, окаймленным высокими золотыми берегами, на него глянуло темное уставшее лицо со скорбно опущенными уголками губ. Антон Егорыч в ужасе отшатнулся. Пребывая в растерянности, он сидел некоторое время, не осмеливаясь пошевелиться. Затем, усилием воли он заставил себя снова склониться над чашей.
Вода уже успокоилась, и ее поверхность стала идеально гладкой. Преодолевая страх, Антон Егорыч наклонился еще ниже и взглянул в глаза своему отражению. Бежали минуты, проходили часы, и мир постепенно сжимался, умещаясь в пространстве золотой окружности. В этом мире не было никого, кроме самого Антона Егорыча: Он являлся единственным светилом, и Он же был тьмой, Он служил началом и концом всему, Он был везде и не существовал нигде вовсе. Стальная воля, заключенная в золоте, была готова творить миры, но не могла погасить отраженное пламя свечи. Антон Егорыч ждал. И вот морщины на его лице стали разглаживаться, линия губ выровнялась, а в глазах появился задорный огонек. Он снова был молод и прекрасен – прекраснее всех в этой Вселенной. Антон Егорыч почувствовал радость и умиротворение. Он был счастлив, и это продолжалось бесконечно.
Безмятежность, родившаяся в золотых берегах, выстраданная им и вынесенная оттуда, не покидала Антона Егорыча до самого утра. Он выпил в эту ночь больше обычного, но был необычайно спокоен и светел. Сегодня он заглянул себе в самую душу и узрел в ней одну лишь красоту. Пожалуй, это стоило того, чтобы жить дальше и …чтобы выпить сейчас же еще немного…

Ведро яблок

Однажды тихим осенним вечером Антон Егорыч Караваев вышел в сад.
Солнце, готовое скрыться за лесом, светило ярко и торжественно. Не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Это делало вечер величественным и каким-то особенным. Все вокруг было украшено золотом, словно для праздничной церемонии.
Антон Егорыч остановился, затаив дыхание. Он постоял, разглядывая листву, застывшую в золотом свечении, кромку преображенного леса и головокружительно прозрачное небо. И вдруг, неожиданно для себя, поклонился в сторону небесного диска.
Пребывая в странном волнении, Антон Егорыч двинулся по саду. Медленно и осторожно, как по сказочному дворцу, шел он, останавливаясь у каждого дерева. Он гладил кору старой сливы, любовался румяными плодами, оставшимися на верхушке груши, и, наконец, почтительно замер перед высокой раскидистой яблоней.
Солнце садилось. Казалось, что яблоня окружена сияющим туманом. Светло было так, что Антон Егорыч зажмурился. А когда он все же открыл глаза, увиденное поразило и потрясло его.
Прямо перед ним к самому небу поднимался столп яркого света. Он вырывался из-под земли – из огненного океана, раскинувшегося под ногами под ставшей прозрачной земной поверхностью. Антон Егорыч скользнул взглядом вверх. Там в вышине светящийся столп, а точнее гигантский древесный ствол, венчался кроной, сливавшейся с небесным сводом и обнимающей землю от горизонта до горизонта. Словно крупные звезды светились в небе цветы и спелые яблоки.
Придерживая шапку, Антон Егорыч смотрел и смотрел в небо. Постепенно стемнело и стало прохладно. Насобирав целое ведро крупных красивых яблок, слабо мерцавших в темноте, он отправился к дому. Его охватила легкая грусть, которая, впрочем, быстро рассеялась, когда он снова сел у печки.
В эту ночь Антон Егорыч совсем не спал.

Зимняя вьюга

Однажды под Новый Год Антон Егорыч Караваев сидел за столом и вырезал деревянную ложку. В печке потрескивали дрова, на улице выла метель. "Какой мороз-то сейчас на дворе", - думалось Антону Егорычу, - "И снега, небось, намело - без лопаты не выберешься". Вьюга представлялась ему безумным бородатым стариком в заснеженной рваной шубе. Антон Егорыч поежился.
Раздался стук в дверь. В вихре снежинок на пороге появился высокий старец с седой всклокоченной бородой. В руках он держал темный залепленный снегом мешок.
- Ну, поздравляю тебя с праздничком! – молвил старец, переступая порог. Он был грузен и тяжело дышал. Кустистые брови, усы и борода его были в снегу, шапка превратилась в большой сугроб, шуба же, казалось, была вся в снежных заплатках.
- Вот подарки тебе принес, - продолжал он, развязывая мешок. На свет появился огромный белый хлеб, бутыль с узким горлом и губная гармошка, - А пожелания мои тебе таковы: телесная крепость, да жаркий румянец!
Старик и Антон Егорыч выпили и закусили хлебом. Играла гармошка, за окном ей вторила вьюга, звенели, покачиваясь, стеклянные сосульки на елке.
Горница неуловимо преобразилась: каждая вещь в ней выглядела загадочно и значительно. Мягкий свет обволакивал сидевших за столом, яркие блики играли повсюду, елка искрилась.
Антон Егорыч заглянул внутрь голубого елочного шара и увидел белую равнину и лес. Внутри красного дышала зноем пустыня, а зеленый таил в себе сочные тропические заросли. Игрушечные домики дымили крошечными трубами, в окошках горел свет и чудилось неясное движение. Дрожали крылья берестяных бабочек, переминались на ветках красногрудые ватные снегири.
- Что же, -сказал Антон Егорыч, - и тебе силы да бодрости! А больше того желаю, чтобы путь твой был светел, а думы легки! Прими вот и от меня подарочек.
Он вручил гостю деревянную ложку и проводил до дверей.
- Рад, что не забыл старика. И за гармошку тебе спасибо, согрела она мне душу.

В поле

"Жизнь прожить – не поле перейти", - вздыхал Антон Егорыч Караваев, шагая по пустынному проселку. "А и поле-то совсем не простое!", - качал он головой.
Было поздно. Глубокие сумерки собрали проселок в грубые серые складки. Деревья молчаливо трепетали и зябко ежились у дороги. Поле притихло. В кристальной тишине звуки слышались предельно отчетливо и даже резко. Антон Егорыч присмирел и ловил на слух каждый шорох.Шаги его непроизвольно замедлились.
Но вот над полем показалась птица. Она пронеслась над дорогой и, издав гортанный крик, повернула назад. Рваные крылья недвижно раскинулись, хищный клюв жадно раскрылся, обнажив острый черный язык. Блеснули в темноте страшные, почти человеческие глаза. Птица приближалась грозно, быстро и совсем бесшумно.
Антон Егорыч в нерешительности остановился. В тот же миг далеко вверху что-то блеснуло. Оттуда стремительно спускалось яркое, струящееся, меняющее форму нечто. Оно клубилось как цветной дым, трепетало как шелковое полотно на ветру. Изгибы его выпирали и опадали, оно сжималось и разжималось. То открывая, то закрывая пасть, мотая головой из стороны в сторону, по небу летел огромный переливающийся дракон.
Антон Егорыч застыл, пораженный величием и красотой открывшегося зрелища. Птица издала еще один крик и, рванувшись в сторону, полетела к горизонту. Густым блестящим шлейфом устремился за ней дракон. Через минуту они бесследно растаяли в небе.
Сразу стемнело. Ночь опустилась на землю как занавес, сокрыв навсегда удивительную тайну. Антон Егорыч вздохнул. Нужно было двигаться дальше.

Tags: Антон Егорыч

ТРАЗИМЕН

Зеленое, все в пенистых буграх,
Как горсть воды, из океана взятой,
Но пригоршней гиганта чуть разжатой,
Оно томится в плоских берегах.

Не блещет плуг на мокрых бороздах,
И медлен буйвол грузный и рогатый,
Здесь темной думой удручен вожатый,
Здесь зреет хмель, но лавр уже зачах.

Лишь иногда, наскучивши покоем,
С кипеньем, гулом, гиканьем и воем
Оно своих не хочет берегов.
А.С. Пушкин


Из трясины поднимался густой туман: в это роковое утро было сыро и холодно. Сигнал к выступлению прозвучал на рассвете, и легионы, построившись, двинулись к Тразименскому озеру. Гай Фламиний спешил. Он знал, что Ганнибал расположился на крошечном поле между холмами, и ему не терпелось воспользоваться столь очевидной оплошностью врага. После изнурительного пути сквозь болота, карфагенское войско было, наверняка, ослаблено и деморализовано. Консул слыл опытным военачальником, прославившим имя в боях с варварами, и не мог упустить этого шанса.
Тяжелый воздух был наполнен влагой. Римские штандарты безжизненно повисли, а на крыльях орлов осели крупные капли росы. В двух шагах от Фламиния проплывали всадники и пешие воины, появляясь и исчезая в сером мареве. Консул подбадривал солдат, и, хотя фигуру его скрывал туман, речь его была слышна даже в самых отдаленных рядах. Он выкрикивал напутствия, обещая воинам помощь богов, сулил богатую добычу и великую славу, раззадоривая их перед битвой. Но все вокруг знали – никакой помощи не будет. Два знамения, явившиеся накануне, ясно показали отношение богов к этой битве: конь, сбросивший консула перед самым выступлением, и знамя, застрявшее в камнях перед лагерем, вне всяких сомнений, возвещали беду. Боги не благоволили квиритам в предстоящем сражении.
Солдаты переговаривались:
- Говорят, что после избрания консула, в Пренесте с неба падали горящие камни.
- Это что! Я слышал, в Риме у какого-то Клавдия козы покрылись человеческими волосами. Вот так чудо!
- Не чудо, а знамение! Боги предостерегают римский народ. Консул пренебрег обрядами и не совершил возлияний. Нам не одолеть врага. Юпитер, спаси нас!
- Что ты несешь! Консул – великий полководец, а пунийцы – жалкие трусы. Ганнибал сегодня найдет свою смерть!
- Все мы хотим ему верить, но я сам видел в Капуе пылающее небо и луну, падающую вниз вместе с дождем.
- Фламиний знает, что делает. Мы на своей земле и не должны прятаться как мыши!
Сам же Фламиний прошлой ночью видел странный сон. Всадник в роскошных доспехах промчался через весь лагерь и спешился перед его палаткой. Он миновал охрану, пропустившую или просто не заметившую его, и с оружием беспрепятственно вошел внутрь. Гость был высок ростом и широк в плечах, а сильные руки, хотя и не покрытые ни единым шрамом, явно принадлежали воину. Глаза незнакомца смотрели из-под бровей властно и решительно, выдавая в нем человека, привыкшего повелевать. Короткие жесткие волосы странным образом сочетались с густой курчавой бородой, почти полностью скрывавшей плотно сжатые губы. "Я пришел, чтобы развеять твое малодушие, консул", – сказал он, глядя в упор на Фламиния. "Твои воины совсем обленились и больше не хотят воевать, а их начальники называют тебя за глаза "Фламинием-смирным". Ганнибал опустошает деревни и сжигает посевы по всей Италии, зная, что не будет наказан. Скоро он подступит к самому Риму, а ты будешь сидеть здесь, под стенами Арреция, спокойно наблюдая за тем, как гибнет твой народ и рушится государство. Может быть, ты хочешь, чтобы люди навеки прокляли тебя, а твои потомки презирали и стыдились тебя? Римские граждане вручили тебе власть и доверили свою судьбу, возложив все надежды на твои легионы. Чего же ты ждешь? Иди и исполни свой долг!". С этими словами, незнакомец выхватил меч и швырнул его консулу. Опасаясь удара, Фламиний вытянул руку, но меч почему-то летел очень медленно. Фламиний мог запросто уклониться от удара, если бы был в состоянии сдвинуться с места…
Занимался день. Небо все так же оставалось пасмурным: солнечные лучи не пробивались из-за плотной стены низко нависших туч. По-прежнему окруженное туманом, войско вошло в теснину, созданную берегом озера и подступившими к нему крутыми холмами. Дышать становилось все труднее. Солдаты недовольно бранились и громко взывали к богам. Растянувшись в узкой долине, армия передвигалась очень медленно, и Фламиний нервничал. Нужно было спешить. Ганнибал не станет ждать, пока подойдут и построятся к битве его легионы. Враг хитер и коварен, и не менее того искусен в военном деле. Как бы поступил он, Фламиний, на месте карфагенского полководца? Консул много раз задавал себе этот вопрос, но каждый раз находил на него разные ответы. Может быть, он действительно так безрассуден, как считали многие? Или чересчур медлителен? Он вспомнил сенаторов, всячески пытавшихся помешать походу, и в нем вспыхнула ярость. Они ссылались на знамения. Как бы не так! Сенат до сих пор не мог простить ему неповиновения. Фламиний криво усмехнулся. Да, сегодня он докажет, что не зря повел легионы против Ганнибала. Он заставит всех своих недругов прикусить языки!
Вскоре войско целиком втянулось в долину, пройдя самый узкий ее участок между холмами и берегом озера. Подул ветерок, на короткое время разогнавший впереди туман. Тогда на расстоянии, примерно, четырех стадий консул увидел стройные ряды карфагенян, выстроившихся в боевом порядке. Их знамена так же свисали в пропитанном влагой воздухе, а у солдат изо рта вырывался пар. Из передних рядов римского войска теперь тоже заметили врага. Оттуда послышались возбужденные возгласы и крики. Фламиний попытался представить себе выражение тысяч лиц, обращенных к противоположному концу поля. Какие чувства выражали они в этот момент? Угрюмую сосредоточенность? Суровую решимость? Нетерпение? Или тревожное ожидание, неуверенность, страх? Он предпочел не оборачиваться, чтобы это проверить. Еще раз консул окинул взглядом линию неприятеля. Потом все опять заволокло туманом.
Неожиданно, со стороны холмов и сзади послышались крики и лязг оружия. Не в силах понять, откуда угрожает опасность, солдаты обнажили мечи и тревожно озирались. Фламиний же мгновенно все понял: Ганнибал заманил его в ловушку. Пунийцы ударили одновременно с разных сторон, полностью окружив римскую армию.
Бой вспыхнул внезапно, не дав консулу возможности подготовиться и построить легионы. Мощная, слаженная атака неприятеля разом смяла несколько манипулов, в то время как сверху на войско обрушился град стрел и дротиков. Внезапное нападение смешало ряды римлян, а мгновенная гибель десятков товарищей повергла воинов в смятение. Не видя врага, солдаты бросались в разные стороны, устремляясь на шум невидимого сражения или ища спасения у берега озера. Несмотря на попытки консула навести порядок, уже через несколько минут образцово организованная римская армия превратилась в беспорядочно мечущуюся толпу. Нужно было, во что бы то ни стало, обуздать хаос, успокоить воинов, вернуть им мужество и веру в собственные силы.
- Помните, - обратился к ним Фламиний, - не молитвы помогут нам победить, а только собственные сила и отвага! Только железо способно проложить путь сквозь вражеский строй! Опасность отступает, если о ней не думаешь!
Но в шуме сражения его советов никто не слышал. Топот копыт, звон оружия, крики ярости и боли слились воедино в грохоте битвы. Все смешалось вокруг: люди и лошади, пот и кровь, плоть и металл. Справа, слева, в седлах и под ногами бились и умирали люди. Фламинию показалось, что под ударами тысяч ног дрожит и стонет земля . То и дело натыкаясь в тумане на врага, он разил мечом направо и налево, прикрываясь щитом от стрел и дротиков. Зажатые со всех сторон неприятелем, римляне дрались ожесточенно, не обращая внимания на знамена и командиров и заботясь лишь о собственном выживании. К тому времени, когда взошло солнце, исход битвы был уже решен.

Пламя костра освещало лица трех человек, развалившихся на земле в разных позах. Двое из них играли в кости, тихо бранясь между собой. Третий – огромного роста галл с длинными рыжими волосами и лицом, заросшим бородой почти до самых глаз, - задумчиво смотрел на огонь. Был поздний вечер, и в карфагенском лагере все спали. Назавтра ждали Фламиния с тридцатитысячной армией, а перед битвой нужно было хорошо отдохнуть. Бой предстоял тяжелый, хотя Ганнибал, поговаривали, и приготовил для римлян кое-что. Дукарий понимал замысел карфагенского полководца, но считал, что пуниец чересчур самоуверен. Построить на поле африканцев с испанцами, разместить у входа в теснину галлов, а на выходе из нее – нумидийскую конницу, спрятав среди холмов болеарских стрелков, - все это слишком просто и очевидно, даже для Фламиния. Стоит ему выслать вперед разведчиков, как те сразу сообщат о засаде. Дукарий покачал головой: ничего из этого не получится.
Он встал и, перешагнув через заснувших товарищей, забрался в палатку. Сон не шел, и в памяти одна за другой стали всплывать картины прошлого. Дукарий был инсубром, и шесть лет назад римская армия под командованием Фламиния разгромила его племя, захватив и разграбив столицу – город Медиолан. Тогда почти вся его семья погибла, а оставшиеся в живых были проданы в рабство. С тех пор месть стала для него смыслом жизни. Много раз он видел во сне, как в гуще сражения вдруг оказывается рядом с римским консулом. Их взгляды встречаются. Фламиний заносит меч, но в этот момент Дукарий пронзает его точным молниеносным ударом копья. Просыпаясь, он всегда ощущал в правой руке тяжесть древка.
Но прошлой ночью ему приснился совсем другой сон. В сумерках он стоял на краю обрыва, а внизу шумели воды невидимой реки. Вдоль берега навстречу ему шла женщина, и хотя лица ее не было видно, Дукарию она показалась знакомой. Как будто он уже встречал ее раньше, хотя где и когда, вспомнить не мог. Конечно, она могла быть лишь плодом воображения, воспоминанием далекого детства, или кем-то из тысяч, промелькнувших во снах людей.
Остановившись шагах в тридцати от него, женщина села на камень.
- Приветствую тебя, Дукарий, сын Модона, - тихо произнесла она. Ее слова, едва уловимые на слух, воспринимались, тем не менее, очень отчетливо. Как будто, вдобавок, они сами собой возникали у него в голове. – Рада видеть тебя в добром здравии. Зачем ты хотел меня видеть?
Не зная, что ответить, Дукарий молчал. Кто была эта женщина? Он не мог вспомнить, где встречал ее раньше, и уж конечно, не стремился к встрече с ней. И что это за странное место? Взглянув на небо, он не увидел на его поверхности ни звезд, ни луны.
- Вряд ли я могу помочь тебе в том, что ты должен будешь сделать сам, - не дождавшись ответа, продолжала она, - но, думаю, что ускорить события в моих силах. Тебе известно, что Фламиний с легионами сейчас у Арреция. Желая как можно скорее разделаться с Ганнибалом и снискать себе славу освободителя, он колеблется, понимая, что добиться победы без помощи Сервилия вряд ли удастся. Но консул безрассуден. Он не слушает советов и никого не боится: будь то сенат или его же собственные бессмертные боги. Я думаю, что через два дня, а, может быть, и раньше он будет у Тразименского озера. Дальнейшее зависит только от тебя.
С этими словами, женщина поднялась с замшелого камня и пошла прочь от берега. Уже через несколько шагов ее фигура полостью растворилась в сумерках.
Сейчас, лежа в темноте, Дукарий думал о том, что Фламиний все-таки выступил навстречу Ганнибалу, не дождавшись помощи. И виной тому могло быть только огромное самомнение римского консула.
Приближалось утро, и скоро должен был прозвучать сигнал к подъему. Дукарий повернулся на другой бок и, закрыв глаза, забылся в непродолжительном пустом сне без сновидений.
Ганнибал выдвинул войско к предполагаемому месту сражения задолго до рассвета. Дукарий с остальными галлами оказался в засаде у входа в ловушку: по сигналу они должны были ударить в тыл римской армии. Было холодно, и воины все время ругались, проклиная римского и карфагенского полководцев вместе и каждого из них по отдельности. Сидя на земле, Дукарий прислушивался к звукам июньской ночи. Вот, совсем низко над головой пролетела птица, а сзади, в лощине, неведомое существо фыркало и чавкало, поглощая добычу.
Скоро рассвело. В воздухе повисла прозрачная белесая дымка, а вся трава буквально взмокла от росы. Получив условный сигнал, галлы, обнажив оружие, выстроились на гребне холма. Туман, поднимавшийся с озера, ложился над берегом густым, толстым слоем, скрывая приближавшегося неприятеля. Догадаться о близком присутствии огромной армии сейчас можно было лишь по доносившемуся издалека гулу шагающих ног, окрикам военачальников и разрезавшему утреннюю тишину ржанию лошадей.
Карфагеняне напали одновременно. Живой лавиной скатившись с холмов, они обрушились на ничего не подозревающего противника. Под ударами мечей в один миг пали десятки римлян, не успевших даже обнажить оружие. Под натиском врага легионеры стали отступать к озеру, бросая щиты и пилумы, ставшие для них обузой в рукопашной схватке. Двигаясь безо всякого боевого порядка, они, тем не менее, яростно отбивались, почти ничего не видя в застилавшем все вокруг тумане. Уже через час римское войско поредело на четверть.
Дукарий с самого начала оказался в гуще сражения. Одежда, руки и даже лицо галла были в крови. Действуя кулаками наравне с оружием, он пробивался к группе всадников, среди которых выделялся один, облаченный в богатые доспехи. Даже в тумане Дукарий без труда узнал в нем Фламиния. Консул дрался рядом с простыми воинами, вдохновляя их примером и заражая собственной смелостью. Его меч опускался на шлемы врагов, высекая из них искры. Две стрелы, попав в его щит, намертво застряли в нем. Десятки пунийцев, презирая опасность, отчаянно рвались к нему, но все они без исключения погибали от рук телохранителей и триариев, окруживших консула плотным кольцом.
Внезапная боль вдруг пронзила плечо галла, и он, пошатнувшись, выронил меч. Удар пришелся вскользь, но всадник, нанесший его, уже вновь поднял копье, чтобы довершить дело. Не раздумывая, Дукарий кинулся вперед и, прыгнув, повалил римлянина на землю. Удар ножа заставил тело врага замереть навсегда. Затем, подхватив копье, Дукарий вскочил на оставшуюся без наездника лошадь.
- Вот он, убийца стариков и женщин, разоритель земель! Сейчас я принесу его в жертву Манам наших близких! - закричал он, и крик его разнесся над полем, достигая слуха каждого воина.
Одного за другим он поразил копьем оказавшихся на пути всадников. Обезумевшая лошадь, храпя и роняя из пасти клочья пены, рванулась вперед, разметая толпу. В считанные секунды Дукарий преодолел расстояние, отделявшее его от римского консула. И затем бросил копье.

Озеро внезапно исчезло. За спиной консула теперь шипела и бурлила река. Все войско сгинуло, будто растворилось в чернильных сумерках. Фламиний остался один на один с бушующей толпой. Убитые им вставали и снова занимали место в строю. У многих из них уже не хватало каких-то частей тела. Сотни и тысячи окровавленных трупов сжимали его железным кольцом, и все они, как один, хотели его смерти. В какой-то момент, Фламиний с ужасом подумал, что бьется с тенями. Вдруг, крик, похожий на карканье ворона, раздался в его ушах, заставив попятиться. Разметая толпу, навстречу несся всадник с горящими, точно уголья, глазами. Это был тот самый незнакомец из недавнего сна. Его правая рука была вытянута, а выпущенное им копье, медленно плыло по воздуху в сторону консула. Фламиний бы запросто уклонился от удара, если бы мог сдвинуться с места.

Гибель консула послужила сигналом к повальному бегству. С этой минуты сражение превратилось в настоящую бойню. Солдаты бросались в воду, но, не успев проплыть и нескольких метров, погибали от стрел, которые пускали вдогонку болеарцы. Те из них, кому все же удавалось достигнуть мелей, натыкались на карфагенских всадников, и тоже находили смерть. Разогнав туман, лучи утреннего солнца осветили пятнадцать тысяч изрубленных окровавленных тел, усеявших все пространство вдоль берега озера.
Вскоре, по приказу Ганнибала, пунийцы стали подбирать павших и раненых. Последних находили по стонам и крикам, раздававшимся со всех концов поля. За исключением Фламиния, которого карфагенский полководец распорядился похоронить наравне со своими, римляне должны были остаться без погребения.
Дукарий бродил по полю, присматриваясь к распростертым на земле воинам. Перекошенные, залитые кровью лица казались ему похожими на вырезанные из дерева маски. Глядя на них, он думал о том, что смерть, по-своему, тоже является творцом. Лишь около полудня ему удалось обнаружить тело Фламиния. Сверху оно было завалено щитами, и именно поэтому его пришлось так долго искать. Взвалив тело консула на плечи, Дукарий двинулся к берегу. Прочитав молитву, он бросил его в волны Тразименского озера.

СЛУГИ ОСЕНИ

Растрачивая попусту время, мы убеждаем себя, что живем в свое удовольствие. Мы делаем то, что хотим, а не то, что диктует нам необходимость, жизнь, сердце. Я сидел дома и под музыку из радиоприемника рассматривал затейливый рисунок на потемневших от времени обоях, когда зазвонил телефон. Сняв трубку, я сказал "алло". Впоследствии я не был уверен, изменил ли этот звонок мою жизнь, но совершенно точно, он задал ей определенную траекторию.
Голос в трубке ответил не сразу, как будто раздумывая или подыскивая слова.
- Добрый день, - произнесли, наконец, и я с удивлением обнаружил, что ожидал услышать именно такой вот мягкий, слегка печальный женский голос.
- Добрый день, - ответил я, силясь определить, знакома ли мне собеседница.
- Вы знаете, я звоню, чтобы кое о чем Вас попросить…
- Извините, - не выдержал я, - мы знакомы?
- Нет… Скорее, нет… - последовала пауза. – Я хотела бы попросить Вас открыть окно.
Открыть окно? Просьба показалась мне, как минимум, странной.
Там, за окном, гулял ветер, срывая с веток деревьев последние желтые листья. Переливаясь с улицы на улицу, из одного двора в другой, он как будто что-то искал и не мог найти, снова и снова возвращаясь к началу. Он шептал, а может быть, звал кого-то, временами затихая и прислушиваясь. Беседуя с каждым встречным, он задавал какой-то, всегда один и тот же, вопрос, а затем мчался дальше, вздыхая и сетуя, чтобы продолжить свой неведомый, никому не понятный поиск…
Стоп. Неведомый, никому не понятный поиск? Что это за ерунда? Откуда такое могло появиться у меня в голове?
Я поморщился, отгоняя нелепые мысли. Голос в трубке молчал, очевидно, дожидаясь ответа.
- Окно?.. Извините, я правильно Вас понял? Вы хотите, чтобы я открыл у себя в квартире окно?
- Да… Понимаете, без этого никак нельзя… - интонации в трубке внезапно изменились, говорившая заторопилась, будто решившись наконец прейти к делу, ради которого, очевидно, мне и позвонила. – Я Вам все объясню. Видите ли, если сразу этого не сделать, потом Вы наверняка забудете, или посчитаете, что в этом больше нет необходимости. Поэтому важно, чтобы окно было открыто именно сейчас. Я с таким трудом до Вас дозвонилась: несколько раз не туда попала, потом было занято, три раза никто не брал трубку. Я уже решила, что это бесполезно, но мне все же повезло…
Не могла дозвониться… А мне показалось, что ей не очень-то и хотелось со мной разговаривать. Как будто она долго колебалась перед тем, как набрать мой номер. Я посмотрел в сторону окна. За ним отчего-то становилось все темнее. Что, уже вечер? Сейчас должно быть не больше четырех часов. Что-то не так с погодой? Но пасмурно и дождливо сегодня было с самого утра. Видимо, это со мной что-то не так. У меня, кажется, закружилась голова. Теперь мрак постепенно начал прибывать и в комнате; похоже, потемнело просто у меня в глазах.
- Вы меня слушаете? – я уловил в тоне собеседницы нотки возмущения.
- Да, конечно. Вы как раз хотели объяснить мне, для чего я должен открыть окно. Вы меня извините, - в моем голосе в этот момент, наверняка, слышалась издевка, - но, вообще-то, сейчас там льет дождь!
Дождь, действительно, уже лил, как из ведра. Я так и не понял, когда он начался. Тяжелый, слепой, безучастный ко всему происходящему. Оказалось, что ему даже не нужен повод, чтобы вот так взять и хлынуть с неба на землю. Признает ли он вообще наше существование? Или для него это миф, начисто лишенный правдоподобности, как и все древнее? Если бы он вдруг решил, что человечества не существует, интересно, смог бы кто-нибудь ему возразить? Хотя, скорее всего, подобные вещи ему безразличны. Взять, к примеру, наши достижения. Наверное, он оценил бы из них только зонт, громоотвод да машину с откидным верхом. Ну, может быть еще кое-что. Если бы, конечно, все это заметил…
- Да-да, я понимаю, но поймите и Вы: это даже к лучшему! – моя собеседница совсем разволновалась. – Дождь очищает, обновляет воздух, улицы… Да Вы и сами это знаете!
- Я знаю.
Странный, однако, разговор. Да и голова у меня как будто работает по-другому. Вот опять: дождь, который идет себе без повода! Надо же!
- Да, дождь освежает воздух, после него пахнет озоном, деревьям он тоже на пользу. Но я-то здесь причем? Чего Вы от меня хотите?
На другом конце провода мне послышался вздох.
- Неужели это так сложно? Ведь я прошу Вас всего-то на всего открыть в комнате окно. У Вас в квартире такой спертый воздух… Дышать слишком сложно… Вы что не чувствуете этого?
У меня слегка засосало под ложечкой. Странно, что спертый воздух в моей квартире, такой очевидный факт для абсолютно незнакомого мне человека. Хотя… Что если это всего лишь розыгрыш? Удивительно, но такая мысль пришла мне в голову только сейчас. Да, безусловно, так оно и есть! Но кто бы это мог быть?
Я решил подыграть шутникам. Мысль о том, что таковых несколько, показалась мне вполне естественной.
- Ладно, Вы правы. Что-то, и в самом деле, становится душно.
Я замолчал, ожидая реакции. В этот момент мне и вправду стало трудно дышать. Я сделал глубокий вдох и непроизвольно сглотнул. Воздух вокруг загустел, а комната уже напоминала старый пыльный склеп. Внутри у меня шевельнулся скользкий комочек страха.
- Вы правы, - повторил я, - пойду, открою окно.
Положив трубку рядом с аппаратом, я на негнущихся ногах через всю комнату двинулся к окну. "Все-таки, я веду себя очень глупо", - подумалось мне, - "Это розыгрыш. Совершенно дурацкий розыгрыш". Однако у самого окна я засомневался. "Может быть, не стоит этого делать?", - пронеслось в голове.
Рука, открывавшая задвижку, была непослушна; по всему телу разлилась слабость. Рама приоткрылась на сантиметр, потом еще на один, и, внезапно, распахнулась настежь. Всколыхнулась занавеска, накрыв лицо прозрачной волной, и сразу скрылась за моей спиной. В комнату с шумом ворвался ветер, неся с собой тысячи капель дождя. Я зажмурился и отступил на шаг, чувствуя, как шорох, шепот и бормотание улицы проникают внутрь, рассеиваясь по комнате и прячась в ее закоулках. Разве можно было этому помешать? Открыв глаза, я невольно улыбнулся: ветер ворошил на столе бумаги и вовсю хозяйничал в квартире, по подоконнику стучал дождь, обдавая меня брызгами, а на полу дрожал закоченевший желто-бурый, лодочкой, лист.
Они все были здесь – верные слуги осени, явившиеся ко мне по ее приказу.
Я вернулся к телефону и поднял трубку. Из нее доносились короткие частые гудки.
Незнакомка больше не звонила: ни на следующий день, ни через несколько дней. А потом закончилась осень, и, совершенно закономерно, на смену ей пришла зима.